А мне красться не судьба
Черными горами,
Не студить чумного лба
Черными ветрами,
Ни при звездах и луне,
Ни под черной тучей
Не толкать ладонью мне
Двери нескрипучей.
Ничего мне понять
На высоком ложе,
Поцелуем не унять
Чьей-то дивной дрожи,
Не цепляться за плечо
На краю обрыва -
Отчего так горячо?
Отчего счастливо?
Не срывался я, хмельной,
В пустоту обвала,
Ничего того со мной
Сроду не бывало,
Не бывало до сих пор
И не будет случай -
Не бывает черных гор,
Двери нескрипучей.
И не снится мне обрыв
Прямо с кручи горной,
Где сидит, глаза прикрыв,
Старый ворон черный;
Старый ворон, черный вран -
Все он ждет зевая,
Пока вытечет из ран
Кровь моя живая.
Ах, скорый поезд, скорый поезд,
Возьми меня под сизый дым,
Чтоб я, смеясь и беспокоясь,
Летел по рельсам голубым.
Чтоб снова стали речи вещими,
Волшебным сделалось кино,
Обворожительными женщины
И окрыляющим вино.
Сквозь бесприютные деревья,
Перевалив через рубеж,
Минуя станции неверья,
Домчи до станции надежд.
Пусть радость зорюшкой нежаркой
В знакомом теплится окне,
Иль волоокой вологжанкой
Навстречу выбежит ко мне.
И будут тосты, будут тосты
Под музыкальное стекло,
И ни усмешек, ни притворства,
А только легкость и тепло.
...Но мой билет на это счастье
В Сибири, может, в дождь и зной
Пока не пиленной на части
Гудит высокою сосной.
Над Бабьим Яром, над Бабьим Яром,
Над Бабьим Яром памятников нет.
Кругом обрыв, как грубое надгробье.
Мне страшно, мне сегодня столько лет,
Как самому еврейскому народу.
Мне кажется сейчас, мне кажется сейчас,
Мне кажется сейчас - я иудей,
Вот я бреду по древнему Египту,
А вот я на кресте распятый гибну,
И до сих пор на мне следы гвоздей.
Мне кажется, я мальчик, мне кажется, я мальчик,
Мне кажется, я мальчик в Белостоке.
Кровь льется, растекаясь по полам.
Бесчинствуют вожди трактирной стойки
И пахнут водкой с луком пополам.
А я, ногой отброшенный, а я, ногой отброшенный,
А я, ногой отброшенный, бессилен.
Напрасно я погромщиков молю.
Под гогот:"Бей жидов, спасай Россию!"
Насилует лобазник мать мою.
Над Бабьим Яром, над Бабьим Яром,
Над Бабьим Яром как беззвучный крик
Над тысячами тысяч погребенных.
Я каждый здесь расстрелянный старик,
Я каждый здесь замученный ребенок.
Ничто во мне, ничто во мне,
Ничто во мне об этом не забудет.
"Интернационал" пусть прогремит,
Когда навеки похоронен будет
Последний на земле антисемит!
- Ну, какой ты неандерталец!
Всю пещеру собой срамишь:
Шерстью жидок, а шея - с палец,
Лоб огромный, а челюсть - шиш!
Посмотри на Медвежью Печень -
Вот мужчина! Самец! Кабан!
А клыки у него! А плечи!
И притом никакого лба.
Ну пойди полови рыбешку,
Принеси хоть какую дичь!
Ну, что ты палками там все трешь-то,
Ну, что ты этим хочешь достичь?
Э, да что говорить с тобой, тюря!
Чтобы зверь тебя съел, чтоб ты сдох!-
И старейшина, глазки щуря,
Отошел выкусывать блох.
Ха-ха-ха! ху-хейя! ха-ха-ха! ху-хейя!..
...Лоб охаянный изморщиня,
Сжав до боли горе-клыки,
Тер и тер деревяшки мужчина,
Раздирая в кровь кулаки.
А когда вдруг дымком пахнуло
И огонь показал язык,
Разорвал ликованьем скулы:
- Люди! Вам!- ...О пещерный крик!
Ха-ха-ха! ху-хейя! ха-ха-ха! ху-хейя!..
И стояли люди в безмолвии,
Опирааясь на тяжесть палиц.
И старейшина тихо молвил:
"О, великий, о великий неандерталец!"
Но шаман вдруг завыл: "Плохо бдите!
Дразнит идолов наших он, пес!.."
И спалили его, уж простите,
В том огне, в том огне, что он людям принес!
Ха-ха-ха! ху-хейя! ха-ха-ха! ху-хейя!..
Я бык.
Хотели бы вы, чтобы стал я громадой из шерсти и злобы?
Я был
добрейшим теленком, глядящим на мир звездолобо.
Трава,
прости мне, что стал я другим, что меня от тебя отделили.
Травя,
вонзают в меня то с одной стороны, то с другой бандерильи.
Мазнуть
рогами по алой мулете тореро униженно просит.
Лизнуть
прощающе в щеку? Быть может, он шпагу отбросит...
(Но нет!)
Мой лик,
как лик его смерти, глазах у бедняги двоится.
Он бык,
такой же, как я, но признать это, дурень, боится...
В бредовой, под утро прибредшей стране
Легко поднимусь по отвесной стене.
Улыбку сложив, с этажей к этажам,
И серым лицом в асфальт.
И сложит улыбку почтенный ажан,
И сложит улыбку безрадостный скальд.
И лягут улыбки к лицу моему,
К улыбке моей и к губам.
Я встану, рублей на такси займу
И молча уеду в тихий бедлам.
Там братья и сестры мои во Христе
Не ждут заверений и клятв,
И можно чертить на газетном листе
Стихи или просто собранье пестрых клякс,
И можно чертить на кленовом листе
Холодные знаки прошедших страстей.
Страданья просты и странны во сне -
В бредовой, прибредившейся ночью стране.
Мы шли этапом. И не раз,
колонне крикнув: "Стой!",
садиться наземь, в снег и в грязь,
приказывал конвой.
И равнодушны и немы,
как бессловесный скот,
на корточках сидели мы
до окрика: "Вперед!"
Сто пересылок нам пройти
пришлось за этот срок!
И люди новые в пути
вливались в наш поток.
И раз случился среди нас,
пригнувшихся опять,
один, кто выслушал приказ
и продолжал стоять.
Спокоен, прям и очень прост
среди склоненных всех
стоял мужчина в полный рост,
над нами, глядя вверх.
Минуя нижние ряды,
конвойный взял прицел.
"Садись! - он крикнул.- Слышишь,ты?!
Садись!" Но тот не сел.
Так было тихо, что слыхать
могли мы сердца ход.
И вдруг конвойный крикнул: "Встать!
Колонна! Марш! Вперед!"
И мы опять месили грязь,
не ведая куда.
Кто с облегчением смеясь,
кто бледный от стыда.
По лагерям - куда кого -
нас растолкали врозь,
и даже имени его
узнать нам не пришлось.
Но он, высокий и прямой,
запомнился навек
над нашей согнутой толпой
стоящий человек...
Будто впрямь по чью-то душу
Тучи издалека
С моря движутся на сушу
С запада, с востока.
Над волнами временами
Ветер возникает,
Но волнами, а не нами
Грубо помыкает.
Он грозится:- Я возвышу,
А потом унижу!-
Это я прекрасно слышу
И прекрасно вижу.
Возвышенье, униженье,
Ветра свист зловещий...
Я смотрю без раздраженья
На такие вещи.
Ведь бывало и похуже,
А потом в итоге
Оставались только лужи
На большой дороге.
Но чего же это ради
Жарче керосина
Запылала в мокрой пади
Старая осина?
Я ей повода не подал.
Зря зашелестела.
Никому ведь я не продал
Ни души, ни тела.
Листьев огненных круженье,
Ветра свист зловещий -
Я смотрю без раздраженья
На такие вещи.
О тихий Амстердам, с певучим перезвоном
Старинных колоколен, тихий Амстердам!
Зачем я здесь, не там, зачем уйти не волен
К тебе, о тихий Амстердам?
К твоим церковным звонам,
К твоим немым затонам,
К твоим как бы усталым сонным берегам,
К загрезившим каналам с безжизненным их лоном,
С закатом запоздалым, Амстердам.
С закатом запоздалым, и ласковым, и алым,
Горящим здесь и там по сумрачным мостам,
По этим синим водам, по окнам и по сводам
Домов и колоколен, Амстердам.
Где, преданный мечтам,
Какой-то призрак болен,
Упрек сдержать не волен,
Здесь поет и там,
Тоскует с долгим стоном,
И вечным перезвоном -
О тихий Амстердам, о тихий Амстердам...
Грустные мысли наводит порывистый ветер,
Грустно стоять одному у размытой дороги,
Кто-то по ельнику в сумерках едет и едет -
Позднее время - спешат запоздалые дроги.
Плачет звезда, холодея, над крышей сарая...
Вспомни - о родина! - праздник на этой дороге!
Шумной гурьбой под луной мы катались, играя,
Снег освещенный летел вороному под ноги.
Скачут ли свадьбы в глуши потрясенного бора,
Мчатся ли птицы, поднявшие крик над селеньем,
Льется ли чудное пение детского хора,-
О, моя жизнь! На душе не проходит волненье...
Нет, не кляну я мелькнувшую мимо удачу,
Нет, не жалею, что скоро пройдут пароходы.
Что ж я стою у размытой дороги и плачу?
Плачу о том, что прошли мои лучшие годы...
(стихи Иоганеса Боровского в переводе Владимира Леванского)
Еду в путь последний свой
с непокрытой головой
на дубовом челноке
стебли руты в кулаке
и по дружеской толпе
мой челнок плывет не тонет
этот жарит на тромбоне
тот долдонит на трубе
те толкуют вдалеке:
все он строил на песке
Над колодцем лыс и гол
журавель - раздетый ствол
а с него ворона: кар-р
отобрать у дурня дар
бросить руту на тропе
но никто меня не тронет
этот стонет на тромбоне
тот рыдает на трубе
от него - твердит народ -
время скоро уплывет
Еду значит в мир иной
с непокрытой головой
лунный свет на льду лица
у глупца у мертвеца
сверху ходят по траве
раздается крик вороний
там играют на тромбоне
там играют на трубе
я лежу себе в песке
стебли руты в кулаке
Тихо открываются старинные ворота:
Здравствуйте, здравствуйте, Тильтиль и Митиль!
Было ль или не было где-то с кем-то что-то?
Лампу задувает позапрошлая метель.
Ах, шарманка детская, с песенкой сквозь полночь,
купленная наскоро за монету-грош!
Нового не скажешь, старого не вспомнишь,
того, что не случилось, и вовсе не поймешь.
Долог сон из детства, да вечно недосказан,
нынче время споров, умных толстых книг.
И остаток жизни - конечно, не для сказок.
А, может,- без остатка - вся жизнь теперь для них?
Все бренчит игрушка, все бормочет песню
через даль - а даль туманна, будто молоко...
Не терзайся, сказка! А вдруг умрешь - воскресни:
ведь птица цвета моря еще не далеко.
Когда гляжу на дальнюю дорогу
И на тропу, которой мне идти,
Сжимает сердце смутная тревога,
Хочу узнать, куда ведут пути.
Припев: Прощай, родная моя,
Дорога снова в даль зовет меня.
Когда из дальних странствий возвращаюсь,
Я говорю: "Пришел я навсегда,
С тобою никогда не распрощаюсь,
Ты не услышишь больше никогда".
Припев.
Но лишь остынет пламень поцелуя,
Твой локон на груди моей уснет:
Опять душа бродячая тоскует,
И голос мой простуженный поет.
Припев.
Я знаю, жить ты так не сможешь дальше -
Угаснет свет твоих любимых глаз...
Тогда ты скажешь с болью, но без фальши,
Чтоб я пропел тебе в последний раз.
Припев.
Но, может быть, поймешь ты понемногу,
Что за тебя отдам я жизнь свою,
Но эту бесконечную дорогу
Я все же больше, чем тебя, люблю.
Мне кажется, что я не покидал России,
И что не может быть в России перемен.
И голуби в ней есть. И мудрые есть змии.
И множество волков. И ряд тюремных стен.
Грязь "Ревизора" в ней. Весь гоголевский ужас.
И Глеб Успенский жив. И всюду жив Щедрин.
Порой сверкнет пожар, внезапно обнаружась,
И снова пал к земле земли убогий сын.
Там за окном стоят. Подайте. Погорели.
У вас нежданный гость. То - голубой мундир.
Учтивый человек. Любезный в самом деле.
Из ваших дневников себе устроил пир.
И на сто верст идут неправда, тяжба, споры,
На тысячу - пошла обида и беда.
Напрасные жужжат, как мухи, разговоры
И кровь течет не в счет. И слезы - как вода.
Еще не все, не все,
Еще придет черед
И проливных дождей,
И льдом покрытых вод,
Еще шуршать травой,
И увязать в снегах,
И безмятежно жить,
И жить в бегах, в бегах.
Дремать под стук колес,
Шагать под песнь скворца
И в общем хоре петь
О том, что нет конца
Ни жизни, ни любви...
И будет песнь звенеть,
Когда уж мы с тобой
Ее не будем петь.
...Ах, что я делаю?
За что я мучаю
Больной и маленький свой организм?
Да по какому ж
Такому случаю?
Ведь люди борются за коммунизм!
Скот размножается,
Пшеница мелется,
И все на правильном таком пути...
Так замети меня,
Метель-метелица,
Ох, замети меня,
Ох, замети...
Заброшу я постылое жилище,
Оставлю я все меды, что вкусил,
Веселым неотчаявшимся нищим
Отправлюсь по светающей Руси.
Я буду улыбаться песням птичьим
И в каждом доме - пусть я незнаком -
За добрый нрав
И доброе обличье
Меня накормят бабы молоком.
А только перед вдовьею избушкой
Сочувственно поникну головой -
И вновь запахнут руки свежей стружкой
И жирной свежескошенной травой.
Я снова стану светлым и высоким.
И вдруг почую: точно из земли
В меня пойдут живительные соки,
Что сквозь асфальт пробиться не могли.
Я напеку грибов,
Спалю валежник
И с доброй думой о грядущем дне,
Счастливый исповедавшийся грешник,
Усну на досыхающей копне.
А утром я почувствую как милость,
Что солнышко взошло на небосвод,
Что все в душе оттерлось и отмылось,
И жизнь теперь
По-новому пойдет.
Ведь сомкнется все-таки земля,
ляжет надо мною плотным слоем.
Если живы будете, друзья,
подыщите место под сосною.
Чтобы мой пригорок или холм
весь на солнцепеке золотился,
чтобы шел проселок на подъем,
за увалом где-то расходился.
Чтоб дробилась надвое струя
вечного родного раздорожья:
до развилка - верная стезя,
ну, а там, что будет,- воля Божья!
В этой вере нету тайных сил:
Родина молиться разучилась...
Ничего при жизни не просил -
после жизни подарите милость:
чтобы я лежал у колеи
и дожди проваливались в хвою,
сквозь песок легко текли, текли,
как при жизни, их ловил рукою...
Тишина покорная моя,
как тебя при жизни не хватало!
Я летел, а отчая земля,
где остановлюсь я, ожидала...
Припев: Весенней ночью думай обо мне
И летней ночью думай обо мне,
Осенней ночью думай обо мне
И зимней ночью думай обо мне.
Я не хочу, чтоб думала ты днем.
Пусть день перевернет все кверху дном,
Окурит дымом и зальет вином.
О чем захочешь, можешь думать днем,
Но ночью - только обо мне одном.
Припев.
Услышь сквозь паровозные свистки.
Сквозь ветер, тучи рвущий на куски,
Как надо мне, попавшему в тиски,
Чтоб в комнате, где стены так узки,
Ты жмурилась от счастья и тоски.
Припев.
Пусть я не там с тобой, а где-то вне,
Молю тебя - в тишайшей тишине,
Под долгий дождь, шумящий в вышине,
Под легкий снег, мерцающий в окне,
Уже во сне и все же не во сне -
Как яблочко румян,
Одет весьма беспечно,
Не то, чтоб очень пьян -
А весел бесконечно.
Есть деньги - прокутит;
Нет денег - обойдется,
Да как еще смеется!
Припев: "Да ну их!..." - говорит,
"Да ну их!..." - говорит,
"Вот,- говорит,- потеха!
Ей-ей, умру...
Ей-ей, умру...
Ей-ей, умру от смеха!"
Шатаясь по ночам
Да тратясь на девченок,
Он, кажется, к долгам
Привык еще с пеленок.
Полиция грозит,
В тюрьму упрятать хочет -
А он то все хохочет...
Припев.
Забился на чердак
Меж небом и землею;
Свистит себе в кулак
Да ежится зимою.
Его не огорчит,
Что дождь сквозь крышу льется:
Измокнет весь, трясется...
Припев.
У молодой жены
Богатые наряды;
На них устремлены
Двусмысленные взгляды.
Злословье не щадит,
От сплетен нет отбою...
А он - махнул рукою...
Припев.
Приходит смертный час:
Больной лежит в постели,
Сомнуть не в силах глаз,-
Виденья одолели.
Бесовский хор кричит,
Зияет ад кромешный...
А он-то, многогрешный,
Все по святым инквизиторским правилам:
Голые ноги на камне под инеем...
Я обвиняюсь в сношениях с дьяволом?
Или в борьбе с генеральною линией?
Тысячелетья, смыкаясь, сплавляются
В этом застенке, отделанном заново.
Может быть, рядом со мной задыхается
В смертной истоме княжна Тараканова?
Может быть, завтра из двери вдруг выглянет,
Сунув мне кружку с водою заржавленной,
Тот, кто когда-то пытал Уленшпигеля,
Или сам Борджа, с бокалом отравленным...
Все это гораздо, гораздо возможнее,
Чем вдруг поверить в этом подвалище
Будто бы там, за стеною острожною,
Люди зовут человека товарищем...
И будто бы в небе, скользя меж туманами,
Звезды несутся, сплетясь хороводами,
Будто бы запахи веют медвяные
Над опочившими сонными водами...
Все по святым инквизиторским правилам:
Голые ноги на камне под инеем...
"Где он, где он, корень зла?"
"Где он, где он, корень зла?"
"Вот он!" - "Что, что?"
"Вот он!" - "Где, где?"
"Вот он." - "А, корень зла!"
"Вот он, корень, корень зла, корень зла,
Ох, и черен корень зла, корень зла.
Как он нелицеприятно, неприятно
Смотрит с черного стола,
Этот самый корень зла,
Этот самый корень зла!"
"Надо сжечь его до тла,
Чтоб исчез он безвозвратно,
Этот самый корень зла,
Этот самый корень зла!"
"Сжечь? А если не поможет
И опасность лишь умножит
Ядовитая зола, ядовитая зола?!"
Побоялись уничтожить!
"Ну зачем его тревожить,
Этот самый корень зла?"
И опять колокола
Бьют тревожно и набатно,
И скорбей не подытожить,
И отрава садит пятна
На болящие тела.
"Неужели же обратно
Закопают корень зла,
Этот самый корень зла?"
"Где он, где он, корень зла?"
"Вот он!" - "Что, что?"
"Вот он!" - "Где, где?"
"Вот он!" - "А... где? А? Где?"
А-а! Вот в чем самый корень зла!
Чего только не копится
В карманах пиджака
За целые века...
А лето, печь не топится...
Беда не велика,
Беда не велика.
И я за Перепелкино,
Туда за Перепалкино,
За Елкино, за Палкино,
За Колкино-Иголкино
Помчусь в сосновый бор
И разведу костер.
И выверну карманы я,
И выброшу в костер,
И выброшу в костер
Все бренное, обманное,-
Обрывки, клочья, сор,
Обрывки, клочья, сор.
И там за Перепелкиным,
За этим Перепалкиным,
За Елкиным, за Палкиным,
За Колкиным-Иголкиным,
Я выброшу в костер
Обрывки, клочья, сор.
И сам тут ринусь в пламень я,
Но смерти не хочу,
Но смерти не хочу!
А попросту ногами я
Весь пепел растопчу,
Весь пепел растопчу.
И там за Перепелкиным,
За тем за Перепалкиным,
За Елкиным, за Палкиным,
За Колкиным-Иголкиным,
Я смерти не хочу,
Весь пепел растопчу.
Пусть вьется он и кружится,
Пока не сгинет с глаз,
Пока не сгинет с глаз.
Вот только б удосужиться,
Собраться как-то раз,
Собраться как-то раз -
Туда, за Перепелкино,
За то за Перепалкиным,
За Елкино, за Палкино,
За Колкино-Иголкино,
Собраться как-то раз...
Да жаль, что не сейчас!
(стихи примаса Гуго Орлеанского, перевод Л.Гинзбурга)
Ложь и злоба миром правят.
Совесть душат, правду травят,
мертв закон, убита честь,
непотребных дел не счесть.
Заперты, закрыты двери
доброте, любви и вере.
Мудрость учит в наши дни:
укради и обмани!
Друг в беде бросает друга,
на супруга врет супруга,
и торгует братом брат.
Вот какой царит разврат!
(И никто не виноват!)
"Выйди, милый, на дорожку,
я тебе подставлю ножку",-
ухмыляется ханжа,
нож за пазухой держа.
Что за времечко такое!
Ни порядка, ни покоя,
и Господень Сын у нас
вновь распят,- в который раз!
Любимая, нет ничего - есть Ты.
Иного в этом мире не осталось.
Какая бы судьба не ожидалась,
Любимая, нет ничего - есть Ты.
Молитвой поднимусь до высоты
Твоей.
Невидимым пребуду.
Ты не поймешь, ты удивишся чуду,
А это я - из тьмы, из ниоткуда
Молитвой поднимусь до высоты
Твоей.
Мальчик в свитере белом,
В глазах - беспокойный свет,
Тоска на лице загорелом...
Ах, мальчик в свитере белом,
Ах, мальчик в свитере белом,
Зачем ты глядишь мне вслед?
О, нет, не моря и не горы -
Нас разделяют годы.
Мальчик в свитере белом,
Влюбленно и оробело
По залам и по вокзалам
Ты не ищи мой след.
Будут всегда интервалом
Меж нами - десять лет.
О, нет, не моря и не горы -
Нас разделяют годы.
Прощают многое женщинам,
Прощают разные вещи нам:
Измену прощают и грубость,
Прощают подлость и глупость,
Но возраста нам не прощают,
Наших ушедших лет.
Мальчик в свитере белом,
Ты старше станешь и строже,
И ты не простишь мне тоже,
Захочешь простить, и не сможешь,
Не сможешь простить ты мне тоже
Этих ушедших лет.
О, нет, не моря и не горы -
Нас разделяют годы.
Мальчик в свитере белом,
В глазах беспокойный свет,
Тоска на лице загорелом,
Ах, мальчик в свитере белом,
Ах, мальчик в свитере белом,
Зачем ты глядишь мне вслед?
Ну зачем ты глядишь мне вслед?
Старый бродяга в Аддис-Абебе,
Покоривший многие племена,
Прислал ко мне черного копьеносца
С приветом, составленным из моих стихов.
Лейтенант, водивший канонерки
Под огнем неприятельских батарей,
Целую ночь над южным морем
Читал мне на память мои стихи.
Человек, среди толпы народа
Застреливший императорского посла,
Подошел пожать мне руку,
Поблагодарить за мои стихи.
Много их, сильных злых и веселых,
Убивавших слонов и людей,
Умиравших от жажады в пустыне,
Замерзавших на кромке вечного льда,
Верных нашей планете,
Сильной, веселой и злой,
Возят мои книги в седельной сумке,
Читают их в пальмовой роще,
Забывают на тонущем корабле.
Я не оскорбляю их неврастенией,
Не унижаю душевною теплотой,
Не надоедаю многозначительными намеками
На содержимое выеденного яйца.
Но когда вокруг свищут пули,
Когда волны ломают борта,
Я учу их, как не бояться,
Не бояться и делать, что надо.
И когда женщина с прекрасным лицом,
Единственно дорогим во вселенной,
Скажет: я не люблю вас -
Я учу их, как улыбнуться,
И уйти, и не возвращаться больше.
А когда придет их последний час,
Ровный красный туман застелет взоры,
Я научу их сразу припомнить
Всю жестокую, милую жизнь,
Всю родную, странную землю
И, представ перед ликом Бога
С простыми и мудрыми словами,
Ждать спокойно его суда.
Я лежу себе на гробовой плите,
Я смотрю, как ходят тучи в высоте,
Как под ними быстро ласточки летят
И на солнце ярко крыльями блестят.
Я смотрю, как в ясном небе надо мной
Обнимается зеленый клен с сосной,
Как рисуется по дымке облаков
Подвижной узор причудливых лесов.
Я смотрю, как тени длинные растут,
Как по небу тихо сумерки плывут,
Как летают, лбами стукаясь, жуки,
Расставляют в листьях сети пауки...
Слышу я, как под могильною плитой,
Кто-то ежится, ворочает землей,
Слышу я, как камень точат и скребут
И меня чуть слышным голосом зовут:
"Слушай, милый, я давно устал лежать!
Дай мне воздухом весенним подышать,
Дай мне, милый мой, на белый свет взглянуть,
Дай расправить мне придавленную грудь.
В царстве мертвых только тишь да темнота,
Корни крепкие, да гниль, да мокрота,
Очи впавшие засыпаны песком,
Череп голый мой источен червяком.
Надоела мне безмолвная родня.
Ты не ляжешь ли, голубчик, за меня?"
Я молчал и только слушал: под плитой
Долго стукал костяною головой,
Долго корни грыз и землю скреб мертвец,
Копошился и притихнул наконец.
Я лежал себе на гробовой плите
Я смотрел, как мчались тучи в высоте,
Как румяный день на небе догорал,
Как на небо бледный месяц выплывал,
Как летели, лбами стукаясь, жуки,
Как на травы выползали светляки...
На рассвете родятся над бухтой туманы,
На рассвете и выйду я из Магадана
По тропиночке узкой на северо-запад...
Низко вытянет стланник мохнатые лапы.
Тяжело пролетит незнакомая птица,
В тишине камыши осторожно вздохнут.
Недовольный медведь над водою склонится,
Капли с морды дремучей в ручей упадут.
Не сердись, а собраться мне в путь помоги.
На рассвете опять все начну я сначала.
Ночью ветер принес хвойный запах тайги,
И дорога под сердцем моим постучала.
Этой ночью тревогой повеяло с гор.
Это ветер ночной мне шепнул, не иначе:
Есть далекий ручей с гордым именем Норд,
Есть далекий распадок - распадок Удачи.
На рассвете родятся над бухтой туманы,
На рассвете и выйду я из Магадана.
Будут горы молчать, красотою маня.
Будет легким рюкзак за спиной у меня.
Мы с тобой народная милиция - ать-два!
Беспорядки в пух мы разнесем - на пле-чо!
Грудью до победы будем биться мы - Кру-гом!
С пьянством, с хулиганством, с бардаком - сражаться
С пьянством, с хулиганством, с бардаком!
Будем беспощадны мы и бдительны - ать-два!
Страх не будет вовсе нам знаком - на пле-чо!
И пора кончать незамедлительно - кру-гом!
С пьянством, с хулиганством, с бардаком - покончим
С пьянством, с хулиганством, с бардаком!
А когда исчезнут воры-пьяницы - ать-два!
И пойдет милиция на слом - на пле-чо!
Вот тогда пойдут у нас гуляния - кру-гом!
С пьянством, с хулиганством, с бардаком - гулянки
С пьянством, с хулиганством, с бардаком!
Ну, пожалуйста, ну, пожалуйста,
В самолет меня возьми,
На усталость мне пожалуйся,
На плече моем усни.
Руку дай, сводя по лесенке
На другом краю земли,
Где встают, как счастья вестники,
Горы синие вдали.
Ну, пожалуйста, ну, в угоду мне,
Не тревожься ни о чем...
Тихой ночью сердце города
Отопри своим ключом.
Хорошо, наверно, ночью там:
Темнота и тишина.
Мы с тобой в подвале сводчатом
Выпьем старого вина.
Выпьем мы за счастье трудное,
За дорогу без конца,
За слепые, безрассудные,
Неподсудные сердца.
Побредем по сонным дворикам,
По безлюдным площадям,
Улыбаться будем дворникам,
Будто найденным друзьям.
О, знаю, знаю, все мираж,
И дом мираж, и лес.
Еще сегодня с вами, ваш,
А завтра я исчез.
О, знаю, знаю, все мираж,
Еще сегодня с вами, ваш,
А завтра я исчез.
В кругу домашних иль тайком
Растаю среди дня,
И как корова языком
Слизнет - и нет меня!
В кругу домашних иль тайком -
И как корова языком
Слизнет - и нет меня.
Но нет и вас, друзья мои,
Чтоб обо мне жалеть,
И долго я, как в забытьи,
Готов на вас смотреть.
Но нет и вас, друзья мои...
И долго я, как в забытьи,
Готов на вас смотреть.
Не утолит ни ночь, ни день
Любви к бытью, к жилью,
Я - тень, люблю такую ж тень,
Люблю и слезы лью.
Не утолит ни ночь, ни день...
Я тень, люблю такую ж тень,
Люблю и слезы лью.
Еще темны леса, еще тенисты кроны,
Еще не подступил октябрь к календарю,
Но если красен клен, а лес стоит зеленый,
Гори, лесной огонь,- я говорю.
А он, лесной огонь, до срока затаится,
Он в рощу убежит, чтоб схоронить пожар.
Но если красен клен,- и роща загорится
И засвистит она, как тульский самовар.
Гори, лесной огонь, багровый, рыжий, алый,
Свисти в свое дупло тоской берестяной.
Не надо ничего - ни денег мне, ни славы,
Покуда ты горишь передо мной.
У нас одна судьба в сквозном и скудном мире,
И дом у нас один - ни крыши, ни угла.
Гори, лесной огонь, лети на все четыре
И падай на спаленные крыла.
Надоело жить мне, как в засаде,
Ждать удара в спину иль сплеча.
Поселюсь я в Павлове-Посаде
Возле Клязьмы - русского ключа.
День придет в осеннем чистом звоне,
Растворится в этой тишине.
Слышу каждый мяч на стадионе,
Рыбаков на клязьминской волне.
Отчего, зачем так хорошо мне
В час разлуки, в день последний наш?
Я куранты слышу на часовне,
В монастырском дворике гараж.
Кажется, сейчас возок возникнет.
Полечу снегами на возке.
Ты меня, посадница, окликни,
В домотканном выбеги платке.
Над рекою встань в своем наряде,
Стань часовней на пути моем.
Может быть, мы в Павлове-Посаде
Все с тобою заново начнем.
Надоело жить мне, как в засаде,
Ждать удара в спину иль сплеча.
Поселюсь я в Павлове-Посаде
Возле Клязьмы - русского ключа.
Я полностью реабилитирован.
Имею раны и справки.
Две пули в меня попали
На дальней глухой Колыме.
Одна размозжила локоть,
Другая попала в голову
И прочертила по черепу
Огненную черту.
Та пуля была спасительной -
Я потерял сознание.
Солдаты решили: мертвый,
И за ноги поволокли.
Три друга мои погибли.
Их положили у вахты,
чтоб зеки шли и смотрели -
Нельзя бежать с Колымы.
А я, я очнулся в зоне.
А в зоне добить невозможно.
Меня всего лишь избили
Носками кирзовых сапог.
Сломали ребра и зубы.
Били и в пах, и в печень.
Но я все равно был счастлив -
Я остался живым.
Три друга мои погибли.
Больной, исхудалый священник,
Хоть гнали его от вахты,
Читал над ними псалтырь.
Он говорил: "Их души
Скоро предстанут пред Богом.
И будут они на Небе,
Как мученики - в раю".
А я находился в БУРе.
Рука моя нарывала.
И голову мне покрыла
Засохшая коркой кровь.
Московский врач-"отравитель"
Моисей Борисович Гольдберг
Спас меня от гангрены,
Когда шансы равнялись нулю.
Он вынул из локтя пулю -
Большую, утяжеленную,
Длинную - пулеметную -
Четырнадцать грамм свинца.
Инструментом ему служили
Обычные пассатижи,
Чья-то острая финка,
Наркозом был просто спирт.
Я часто друзей вспоминаю:
Ивана, Игоря, Федю.
В глухой подмосковной церкви
Я ставлю за них свечу.
Но говорить об этом
Невыносимо больно.
В ответ на распросы близких
Я долгие годы молчу.
Эх, взять бы их, голубчиков,
На срок по одному
Да в нашу в мире лучшую
В советскую страну!
Ой-ля ...
Да чтоб им воспитание
Такое, как у нас,
Нормальное питание
Да строгий политчас!
Ой-ля ...
И стало бы в Париже бы
Все как у нас сиять!
И мне нашлось поближе бы
Местечко, чтоб гулять...
Ой-ля ...
Ох, весело мне, весело
В Париже одному,
Ох, весь его бы, весь его
В Бастилию в тюрьму!
Ой-ля дуда-дуда
Ой-ля дуда-дуда-дуда-дуда
В Бастилию в тюрьму!
Вуаля!
Весь наш народ - одна семья,
А кто урод - тому статья,
У нас на это полная свобода.
Кто хочет, тот урода бьет,
А кто не хочет - во дает!-
Ведь ясно тут: они - враги народа,
У нас не бьют одни враги народа.
Мы в коммунизм, как смерч летим,
За нами щепки, гром и дым,
У нас на это полная свобода.
Кто хочет - мчит наш паровоз,
Не хочет - сядет под откос,
Но там сидят одни враги народа,
У нас сидят одни враги народа.
Кухарок в кухнях не сыскать -
Страной поперли управлять,
У нас на это полная свобода.
Кто хочет - голосует "за",
Не хочет - шлет их к семьям взад,
Но так бузят одни враги народа,
У нас не "за" одни враги народа.
У нас свободная печать
Чтоб славить, крыть или молчать
Единым фронтом - вот она, свобода!
Кто хочет - верит чудесам,
Не веришь - ври про чудо сам,
Наш принцип крут: не веришь - враг народа,
У нас не врут одни враги народа.
У нас свободы до х...
Ее ковать мы мастера,
И танки наши полные свободы -
Доставим хошь в Париж, хошь в Рим,
А кто не хочет - разъясним,
Что есть ведь и у них враги народа,
Везде вредят они, враги народа.
У нас народное добро,
А мы с тобой и есть народ.
У нас для нас тут полная свобода.
Кто хочет, тот свое берет,
А кто не может - идиот,
Ведь не берут одни враги народа,
У нас не прут одни враги народа.
И нам плевать, что по утрам
Не продают бутылку нам,
У нас на то и полная свобода:
Кто хочет, тот всегда найдет,
А кто не хочет - или врет,
Или он абсолютный враг народа,
У нас не пьют одни враги народа.
Очистим Русь от разных там
Атиллигентов чуждых нам,
Уж тут у нас б..., полная свобода!
Но что ж такое, вашу мать,
Никак нам их не доконать,
Опять кругом одни враги народа,
Везде одни они, враги народа!
О, Боже, сохрани страну от сброда!
Ну Господи, ну хоть ты-то,
ну покарай же ты их всех, врагов народа!..
...А впрочем есть еще куплет,
Который мною не пропет,
Спою - и на хрен ваша мне свобода!
Кровавый демагог Ильич
И все, кто множит его клич,-
Вот от кого идут враги народа,
Чуть что - и тут как тут "враги народа"!
Да кто ж не знал, что наш народ
Семьею дружною живет
(Ну окромя морального урода)?!
Но оказалось - ни хрена:
Уж тыщу лет идет война
Противу православного народа.
Спасибо скажем всей страной
Не бывшей партии родной,
А бдительным поэтам и ученым,-
Что всех масонов и жидов
По отпечаткам их следов
Раскрыли нам врагом разоблаченным.
А ну нажмем, чтоб их кагал
Скорей в Израиль посбегал,-
И спасена родная мать - Расея!
Но всеж сомнение берет:
Ведь не впервой побит их род,
А жизнь-то все косее и косее.
Вот я, славяне, и боюсь:
Вдруг не жиды сгубили Русь,
До них ведь нас татары жгли ордою!
И Русь метелят до сих пор:
Зайди в любой московский двор -
Татарин там прищурился с метлою!
Что ж патриоты спят опять?!
Давно пора уж подсчитать,
Сколь крови нам попортили татары,
Но сам страшусь я перемен:
А вдруг во мне татарский ген,
И как врага сошлют меня на нары.
Но сам страшусь я перемен:
Ох, есть во мне татарский ген
И, ох, не зря сошлют меня на нары.
Ну, обложили нас, братва:
Оттоль - якуты, тут - Литва,
На части рвут Россиюшку, злодеи.
А я мечусь, я знать хочу,
Куда ж податься русичу,
Пока не вскрылось, кто он в самом деле.
А может яр россиянин
Не от татар, а от грузин,
Вооруженных зельем ядовитым?
Русь упилась, как старый Ной,
И взяли власть над всей страной
Гад Джугашвили с Берией-бандитом.
Понять в России кто есть кто
Умом не в силах люд простой,
Но нас всегда наука вразумляла:
Когда сбежит последний жид,
Нам Шафаревич сворожит -
Какой народ на очереди малый!
До чего ж луната ночь,
До чего ж певуча тишь.
То ли шепот водяных,
То ли шелестит камыш?
Где веселая русалка
На ковре зеленой тины
Для зимы прядет на прялке
Ткань из лунной паутины.
Сонно крякает подпруга,
Старый конь прядет ушами,
Полон сон его испугом
И летучими мышами.
Леший гукает по лесу,
А в земле таятся клады.
Если хочешь - откопаешь,
А не хочешь - и не надо.
До чего ж луната ночь,
В самый раз летать на ступе,
Колобродить в буераках,
Пока утро не наступит.
Черт, сыграй на балалайке,
Только что-нибудь родное,
Чтоб испуганно собаки
Завывали под луною!
Так, чтобы луна качалась,
Чтобы звезды рвались прочь,
Только чтобы не кончалась,
Не кончалась эта ночь!
До чего ж луната ночь,
До чего ж певуча тишь.
То ли шепот водяных,
То ли шелестит камыш...
Ху!!!
Поезд мчался с грохотом и воем,
Поезд мчался с лязганьем и свистом,
И ему навстречу желтым роем
Понеслись огни в просторе мглистом.
Поезд мчался с полным напряженьем
Мощных сил, уму непостижимых,
Перед самым, может быть, крушеньем
Посреди миров несокрушимых.
Поезд мчался с прежним напряженьем
Где-то в самых дебрях мирозданья,
Перед самым, может быть, крушеньем,
Посреди явлений без названья...
Вот он, глазом огненным сверкая,
Вылетает... Дай дорогу, пеший!
На разъезде где-то у сарая,
Подхватил меня, понес, как леший!
Вместе с ним и я в просторе мглистом
Уж не смею мыслить о покое,-
Мчусь куда-то с лязганьем и свистом,
Мчусь куда-то с грохотом и воем,
Мчусь куда-то с полным напряженьем
Я, как есть, загадка мирозданья.
Перед самым, может быть, крушеньем
Я кричу кому-то: "До свиданья!.."
Но довольно! Быстрое движенье
Все смелее в мире год от году,
И какое может быть крушенье,
Если столько в поезде народу?
Пока плывет над родиной моей
В пустынной высоте, мешаясь с облаками,
Забытый крест,- каких ни ждем вестей,
Каких ни помним ужасающих смертей -
Надежда есть, она жива меж нами.
Еще не вся изранена душа,
Еще не вся земля избита сапогами,
Пока плывет над долами, полями
Забытый крест - мы верим, не дыша...
Надежда есть, она жива меж нами.
Скрипит посёлок дачный
Обшивкой корабельной.
На соснах, как на мачтах,
Огни Святого Эльма.
И если хочешь к звёздам -
Нам будет по пути.
Тебе ещё не поздно
На палубу взойти.
Тебе ещё не поздно
На палубу взойти.
Мой скарб к земле привязан,
Мои в чернилах пальцы,
Но ты узнаешь сразу
Межзвездного скитальца.
К чему скитаться розно ? -
Обнимемся в пути !
Тебе еще не поздно
На палубу взойти.
Ну, ладно, ну не плачь ты, -
Ведь нам нельзя отдельно.
На соснах, как на мачтах,
Огни Святого Эльма.
Сотрем друг другу слезы,
Незримые почти...
Тебе еще не поздно
На палубу взойти.
Когда меня пред Божий суд
На черных дрогах повезут,
Смутятся нищие сердца
При виде моего лица.
Оно их тайно восхитит
И страх завистливый родит.
Тогда пред стеклами витрин
Из вас, быть может, не один,
Отстав от шествия, тайком,
Воображаясь мертвецом,
Украдкой так же сложит рот
И нос тихонько задерет,
И глаз полуприщурит свой,
Чтоб видеть, как закрыт другой.
Но свет (иль сумрак?) тайный тот
На чудака не снизойдет.
Не отразит румяный лик,
Чем я ужасен и велик:
Ни почивающих теней
На вещей бледности моей,
Ни беспощадного огня,
Который уж лизнул меня.
Последнюю мою примету
Чужому не отдам лицу...
Не подражайте мертвецу,
Как подражаете поэту.
Почему не уходишь,
Когда отпускают на волю?
Почему не идешь,
Коли отперты все ворота?
Почему не спешишь
По холмам и по чистому полю,
И с горы, что полога,
И на гору, ту, что крута.
Почему не идешь?..
Пахнет ветром и мятой свобода.
Позолочен лучами
Небесного купола край.
Время воли пришло,
Время вольности, время исхода.
И любую тропу
Из лежащих у ног выбирай.
Отчего же ты медлишь,
Дверною щеколдой играя?
Отчего же ты гладишь
Постылый настенный узор?
И совсем не глядишь
На сиянье небесного края,
На привольные степи,
На цепи неведомых гор.
Настанет год - России черный год -
Когда царей корона упадет,
Забудет чернь к ним прежнюю любовь,
И пища многих будет смерть и кровь;
Когда детей, когда невинных жен
Низвергнутый не защитит закон;
Когда чума от смрадных, мертвых тел
Начнет бродить среди печальных сел,
Чтобы платком из хижин вызывать;
И станет глад сей бедный край терзать,
И зарево окрасит волны рек:-
В тот день явится мощный человек,
И ты его узнаешь - и поймешь,
Зачем в руке его булатный нож.
И горе для тебя! Твой плач, твой стон
Ему тогда покажется смешон;
И будет все ужасно, мрачно в нем,
Как плащ его с возвышенным челом.
Приглушает птичий гам
Тишина еловая,
Проплывает по снегам
Тень моя лиловая.
Тень идет сама собой,
В чащи забирается,
О штакетник голубой
Пополам ломается...
Хоть сугробы глубоки -
Просто нет возможности,
Хоть навешаны замки
Из предосторожности,
Залезает тень плечом
В окна золоченые,
Тени сроду нипочем
Зоны запрещенные...
Я шагаю колеей
Потная, усталая,
Лед бугристый подо мной,
Мешанина талая.
Поскользнувшись на ходу,
Локоть тру с обидою,
Тени пляшущей в саду
От души завидую!
Присяду на крыльцо
перед дорогой дальней
в тот благодатный день,
когда полынь бела.
Как звонко молоток
стучит по наковальне,
на старой кузнице,
что на краю села.
Вот лошадь у моста.
Вот жеребенок пегий
за лошадью бредет.
И слышно за версту,
как трактор тарахтит
и как скрипит телега.
И фляги в ней
грохочут на мосту.
И где-то хлопнет дверь
внушительно и строго.
В соседнем доме вдруг
ребенок закричит.
Но я уже уйду.
И я сольюсь с дорогой,
еще немного -
никто не различит.
Вчера мой кот взглянул на календарь
И хвост трубою поднял моментально,
Потом подрал на лестницу как встарь
И завопил тепло и вакханально:
"Весенний брак, гражданский брак -
Спешите, кошки, на чердак!"
И кактус мой - вот чудо из чудес!-
Залитый чаем и кофейной гущей,
Как новый Лазарь, взял да и воскрес
И с каждым днем прет из земли все пуще!
Зеленый шум - я поражен,
Как много дум наводит он.
Уже с панелей слипшуюся грязь,
Ругаясь, скалывают дворники лихие,
Уже ко мне зашел сегодня князь,
Взял теплый шарф и лыжи беговые.
"Весна, весна! - пою, как бард,-
Несите зимний хлам в ломбард!"
Сияет солнышко - ей-Богу, ничего!
Весенняя лазурь спугнула дым и копоть.
Мороз уже не щиплет никого,
Но многим нечего, как и зимою, лопать!
Деревья ждут, гниет вода,
И пьяных больше, чем всегда.
Создатель мой, спасибо за весну!
Я думал, что она не возвратится.
Но дай сбежать в лесную тишину
От злобы дня, холеры и столицы!
Весенний ветер за дверьми -
В кого б влюбиться, черт возьми!
Прощай, позабудь - и не обессудь,
А письма сожги, как мост.
Да будет мужественным твой путь,
Да будет он прям и прост !
Да будет мужественным твой путь,
Да будет он прям и прост !
Да будет во мгле для тебя гореть
Звездная мишура,
Да будет надежда ладони греть
У твоего костра.
Да будут метели, снега и дожди,
Да бешеный рев огня !
Да будет удач у тебя впереди
Больше, чем у меня.
Да будет могуч и прекрасен бой,
Кипящий в твоей груди.
Я счастлив за тех, которым с тобой,
Может быть, по пути !
Прощай, позабудь - и не обессудь,
А письма сожги, как мост.
Да будет мужественным твой путь,
Да будет он прям и прост !
Он стоит пред раскаленным горном -
Невысокий старый человек.
Взгляд суровый кажется покорным
От миганья красноватых век.
Все товарищи его заснули,
Только он один еще не спит:
Все он занят отливаньем пули,
Что меня с землею разлучит.
Кончил, и глаза повесели.
Возвращается. Блестит луна.
Дома ждет его в большой постели
Сонная и теплая жена.
Пуля, им отлитая, просвищет
Над седою вспененной Двиной,
Пуля, им отлитая, отыщет
Грудь мою - она пришла за мной.
Упаду, смертельно затоскую,
Прошлое увижу наяву,
Кровь ключом захлещет на сухую,
Пыльную и мятую траву.
И Господь воздаст мне полной мерой
За недолгий мой и горький век.
Это сделал, в блузе светлосерой,
Невысокий старый человек.
Размытый путь и вдоль кривые тополя.
Я слушал неба звук - была пора отлета.
И вот я встал и тихо вышел за ворота,
Туда, где простирались желтые поля,
И вдаль пошел... А издали тоскливо пел
Гудок совсем чужой земли, гудок разлуки!
Но, глядя вдаль и в эти вслушиваясь звуки,
Я ни о чем еще тогда не сожалел...
Была суровой пристань в этот поздний час.
В промозглой тьме, искрясь, горели папиросы,
И тяжко трап стонал, и хмурые матросы
Из тьмы устало поторапливали нас,
И вдруг такой тоской повеяло с полей,
Тоской любви, тоской былых свиданий кратких!
Я уплывал.. все дальше, дальше... без оглядки
На мглистый берег глупой юности своей.
"Забыли нас, любимый мой.
Из парка все ушли домой,
и с чертова колеса
стекли куда-то голоса.
Внизу политики-врали,
торговцы, шлюхи, короли,
чины, полиция, войска -
какая это все тоска!
Кому-то мы внизу нужны,
и что-то делать мы должны.
Спасибо им, что хоть сейчас
на небесах забыли нас.
Внизу наш бедный гордый Рим,
проклятый Рим, любимый Рим.
Не знает он, что мы над ним
в своей кабиночке парим.
Чуть-чуть кабиночку качни
и целовать меня начни,
не то сама ее качну
и целовать тебя начну".
Постой, война, постой, война!..
Да, жизнь как Рим,- она страшна,
но жизнь как Рим - она одна...
Постой, война, постой, война!..
Во дни сомнений,
во дни тягостных раздумий
о судьбах моей родины,-
ты один мне поддержка и опора,
о великий, могучий,
правдивый и свободный
Русский язык!
Не будь тебя -
как не впасть в отчаяние
при виде всего,
что совершается дома?
Но нельзя верить,
чтобы такой язык
не был дан великому народу!
Правдивый и свободный
Русский язык!
Я наживляю мой крючок
Трепещущей звездой.
Луна - мой белый поплавок
Над черною водой.
Сижу, старик, у вечных вод
И тихо так пою,
И солнце каждый день клюет
На удочку мою.
А я веду его, веду
Весь день по небу, но
Под вечер, заглотав звезду,
Срывается оно.
И скоро звезд моих запас
Истрачу я, рыбак.
Эй, берегитесь! В этот час
Охватит землю мрак.
Севилья серьгами сорит,
сорит сиренью,
а по сирени
синьорит
несет к арене,
и пота пенистый поток
смывает тумбы.
По белым звездочкам -
топ-топ!-
малютки-туфли,
по белым звездочкам -
хруп-хруп!-
коляска инвалида,
а если кто сегодня груб,-
плевать!-
коррида!
А из под юбок,
мир круша,
срывая нервы,
сиренью лезут кружева,
сиренью, стервы...
Но приглядись, толпою сжат,
и заподозри:
так от сирени не дрожат,
вздуваясь,
ноздри.
Так продирает, словно шок
в потемках затхлых,
лишь свежей крови запашок,
убийства запах.
Бегом - от банковских бумаг
и от корыта,
а если шлепнулся врастяг,-
плевать!-
коррида!
Локтями действуй
и плыви
в толпе, как рыба.
Скользишь по мягкому?
Плевать!
Дави!-
Коррида!
Нет, не понять, не разгадать:
Проклятье или благодать,-
Но петь и гибнуть нам дано,
И песня с гибелью - одно.
Когда и лучшие мгновенья
Мы в жертву звукам отдаем -
Что ж? Погибаем мы от пенья
Или от гибели поем?
А нам простого счастья нет.
Тому, что с песней рождено,
Погибнуть в песне суждено...
Над Россией высоко свист,
Парусиновый, жесткий свист!
По чащобам расстелился свист,
Опрокидывает листья в омуты.
Над хороминами свист повис,
И подрагивают бревнами хоромы-то.
Рассвистался по Руси соловей.
Свист над лесами и над долами.
Позолоченные маковки с церквей
Скатываются, что головы.
Надо приструнить скорейше, скорейше
Соловья, Соловья-зачинщика.
Этот свист, этот свист и эти песни
На Руси, конечно, лишние, лишние, лишние!..
Раскачался Разбойник - любо!-
На сучке: влево - вправо - крен.
А дубина - обломок дуба -
У смутьяна промеж колен.
У смутьяна рваное ухо.
(О, Разбойник еще тот!)
Знает: надо дубину ухнуть,
А дальше - сама пойдет!
Знает: надо песню заначить,
А дальше - сама пойдет!
С дубиной звенящей
Не пропадет.
Злющий за бором свист,
Рушит заборы свист,
Слушай разбойный свист,
Ты, опустивший ус
Вечный Иван-дурак,
Приподнимай, русс,
Кол и кулак для драк.
Слышишь: свист от подземных искр
И до заоблачных верхов...
Как бы ни было тошно, а свист
Над Россией испокон веков!
В землянке, на войне, уютен треск огарка.
На нарах крепко сплю, но чуток сон земной.
Я чувствую, ко мне подходит санитарка
И голову свою склоняет надо мной.
Целует в лоб - и прочь к траншее от порога,
Крадется на носках, тихонечко дыша,
Но долго надо мной торжественно и строго
Склоняется ее невинная душа.
И темный этот сон милее жизни яркой,
Не надо мне любви, сжигающей дотла,
Лишь только б ты была той самой санитаркой,
Которая ко мне в землянке подошла.
Жестокий минет срок - и многое на свете
Придется позабыть по собственной вине,
Но кто поможет мне продлить минуты эти
И этот сон во сне, в землянке, на войне.
Ненастной ночью и средь бела дня
Бегу себе ни валко и ни шатко.
Хоть вроде я и крепкая лошадка,
Никто не хочет ставить на меня.
Мне скучная дистанция досталась.
Но где-то там, на тысячной версте,
За тень доверья, за любую малость
Я бы принес вам счастье на хвосте.
Поверьте слову старого коня,
Не упустите редкую удачу!
Вот вы купили пирожок.
А сдачу -
Что вам терять?- поставьте на меня.
Поставят, как же! есть другой заезд,
Где что ни конь, то писаный красавец.
Тот бьет копытом,
Этот землю ест,
Готовый мчать, планеты не касаясь,
Минут так... пять,
А может, даже семь.
О этот мир легчайшего азарта,
Где результат - как выпавшая карта:
Он жизни не касается совсем.
Играть всерьез не любят игроки.
И долго ждать не любят -
Мир не вечен.
На марафонцев ставят чудаки,
Которым, кроме сердца, ставить нечем.
Я с ними весь. Но быть у них в долгу -
Не значит ли терять свою дорогу?
Нет ставок?
Нет.
Ну что! И слава богу...
Сам на себя я ставлю и бегу.
Один судак - большой чудак,
Большой чудак, большой чудак,-
Который жил в реке,
Умел молчать, умел молчать,
Умел молчать, умел молчать
На чистом
На французском языке.
Мэ-уи-но-э!
Его просили все вокруг,
Ну все вокруг, ну все вокруг -
Ужи, ежи, чижи, моржи,
Стрижи и трясогузки:
-Ну, помолчите, милый друг,
Ну, помолчите, милый друг,
Немного
По-французски.-
Мэ-уи-но-э!
Он ничего не отвечал,
Не отвечал, не отвечал...
. . . . . . . . . . . .
Но все молчал, но все молчал,
Но все молчал, но все молчал -
Конечно,
По-французски!
Мэ-уи-но-э!
А родился-то я в рубашечке зашит,
- Богатым будет он,- родня твердила вся,
С тех пор хожу - в карманах дырочки да вши,
В одной рубашечке, в которой родился.
Я родился с нательной родинкой большой,-
Сулили счастье в жизни мне и благодать.
С тех пор таскаю эту блямбочку с собой,-
Она мне родина, и дом мой, и кровать.
Я родился под лай собаки во дворе,
Мильон друзей пророчил мне окрестный люд.
С тех пор всегда в любой собачьей конуре
Я нахожу тепло, и ласку, и приют.
Эх, нагадали ж вы мне, люди, что не то,
Эх, испоганили ж вы жизнюшку мою,
Но я на вас не обижаюсь ни за что,
А я для вас вот эту песенку пою.
Телепатия, ух, телепатия,
у меня к тебе антипатия.
У меня к тебе чувство скверное
неспроста вызревало, наверное.
Был я в зале, где ставили опыты
и на сцене стоял "телепающий",
а напротив - лобастый и опытный,
телепатию ту принимающий.
Мыслил медиум, вспышки транслируя,
и робел: как бы вдруг не продуматься...
А лобастый кивал и, цитируя,
пропускал все нехорошее, умница.
Видел я, как краснел испытуемый,
Потирал запотевшую лысину.
Было видно, что невмоготу ему
так стоять с обнаженными мыслями -
с сокровенным своим достоянием,
утекающим на расстояние...
Он прошаркал подошвами по полу,
сел в свой ряд, улыбаясь измученно.
Ах, как публика хлопала, хлопала,
ощутив это чудо научное!
А профессор, успехом изнеженный,
вдруг кивнул мне: "Вы, видно, желающий?"
Я промыслил в ответ ему сдержанно,
и ученый отстал понимающе.
...Телепатия, ух, телепатия,
у меня к тебе антипатия.
У вороны
Пятеро птенцов,
Пятеро
Веселых сорванцов.
Пятеро, все пятеро
Уселись на суку,
Каждый
Проглотил
По червяку.
Четверо
Сказали:
-Карр, карр, карр, карр,
Спасибо!
Распахнуты скалы, дорога открыта,
Простят ему выдумку, бегство, исканья,
А ей - по зеленой траве малахита
Бродить улыбаясь: она ведь из камня.
Что с каменной станется! Душно и мелко
Ревнивое чувство. Теперь оно глуше.
Припала к стволу ошалевшая белка,
Трусливые зайцы расправили уши.
Хозяйка идет. И не в том ее сила,
Что стоит ей только кивнуть головою -
И дерево вдруг упадет вековое,
А в том, что Данилу домой отпустила.
Распахнуты скалы, дорога открыта,
Простят ему выдумку, бегство, исканья,
А ей - по зеленой траве малахита
Бродить улыбаясь: она ведь из камня.
Она ведь из камня.
Припев: Что же может быть чудесней,
Что же может быть чудесней,
Коль удастся песню новую узнать?!
Но откуда взяться песне,
Но откуда взяться песне,
Если сам ее не станешь сочинять?
Берешь
чужой мотив,
Немнож-
ко изменив -
И вот без слез и мук
Родился новый звук,
Да, новый звук!
Припев.
Быть может,
Бетховен,
А может
быть, Шопен,
А может - Берлиоз?
Но кто же - вот вопрос,
Да, вот вопрос!
Припев.
Чайковский?
- Может быть...
Мясковский?
- Нет, ни в жисть!
А может быть, Покрасс,
Сам кравший много раз,
Да, много раз!
Припев.
Узнают -
может быть,
Поймают -
может быть,
Пощады, скажут, нет,
Но я спою в ответ,
Спою в ответ:
Я умру, как все иные,
и меня положат в гроб.
И потянутся родные
целовать холодный лоб.
Приберут потом в квартире..
Надо мной взойдет трава,
и душа в заветной лире
прах начнет переживать.
И душе обидно будет,
и покроет душу тьма,
если вдруг живые люди
оробеют у холма.
Если парочка влюбленных
на кладбище по весне
сбавит говор на два тона
из почтения ко мне...
Стукну костью я берцовой
и взыграю локтевой,
всей душой взреву: "Да что вы!
Был покойник не такой!
Не такой, чтоб с постной миной
по кладбищам горевать,
ведь умел же он, скотина,
мрак души развеселять!"
Отчего ж усоп я, братцы?
Да оттого, что задремал
и, забывшись, улыбаться
и смеяться перестал.
Вот тут она и долбанула!
И я предупреждаю всех:
На себе проверил Дулов -
смерть тому, кто кончил смех!
"Здесь лежит ученый Дулов,
из которого вышел смех."
А смерти нет,
смерти нет, покуда смех!
Я мечтою ловил уходящие тени,
Уходящие тени погасавшего дня,
Я на башню всходил, и дрожали ступени,
И дрожали ступени под ногой у меня.
И чем выше я шел, тем ясней рисовались,
Тем ясней рисовались очертанья вдали,
И какие-то звуки вокруг раздавались,
Вкруг меня раздавались от Небес и Земли.
Чем я выше всходил, тем светлее сверкали,
Тем светлее сверкали выси дремлющих гор,
И сияньем прощальным как будто ласкали,
Словно нежно ласкали отуманенный взор.
А внизу подо мною уж ночь наступила,
Уже ночь наступила для уснувшей Земли,
Для меня же блистало дневное светило,
Огневое светило догорало вдали.
Я узнал, как ловить уходящие тени,
Уходящие тени потускневшего дня,
И все выше я шел, и дрожали ступени,
И дрожали ступени под ногой у меня.
Я не поэт - и, не связанный узами
с музами,
Не обольщаюсь ни лживой, ни правою
славою.
Родине предан любовью безвестною,
честною,
Я положил свое чувство сыновнее
все в нее,
Но не могу же я плакать от радости
с гадости
Или курить в направлении заданном
ладаном,
Ти-тю-ти-тю ти-тю-ти-тю-ти-тю ти-тю-ти-тю-ти!
С рифмами лазить особого счастия
к власти я
Не нахожу - там какие бы ни были
прибыли.
Ну, не дадут мне за них в Академии
премии:
"Нет ничего, мол, для чтенья народного
годного.
Нет возносящего душу парения
гения
И ни одной для Петруши и Васеньки
басенки".
Ти-тю-ти-тю ти-тю-ти-тю-ти-тю ти-тю-ти-тю-ти!
Но мне сама мать-природа составила
правила,
Чувствам простым одарив одинаково
всякого.
Если ж я рифмой свободной и смелою
сделаю,
Кроме того, впечатленье известное,
честное,-
В том и поэзия будет обильная,
сильная,
Тем, что не связана даже и с музами
узами!
Даже и музами
узами!
